Девушка пела в церковном хоре О всех усталых в чужом краю, О всех кораблях, ушедших в море, О всех, забывших радость свою. Так пел ее голос, летящий в купол, И луч сиял на белом плече, И каждый из мрака смотрел и слушал, Как белое платье пело в луче. И всем казалось, что радость будет, Что в тихой заводи все корабли, Что на чужбине усталые люди Светлую жизнь себе обрели. И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских Врат, Причастный Тайнам,- плакал ребенок О том, что никто не придет назад.
Кому зима — арак и пунш голубоглазый, Кому — душистое с корицею вино, Кому — жестоких звезд соленые приказы В избушку дымную перенести дано. Немного теплого куриного помета И бестолкового овечьего тепла; Я все отдам за жизнь — мне так нужна забота, — И спичка серная меня б согреть могла. Bзгляни: в моей руке лишь глиняная крынка, И верещанье звезд щекочет слабый слух, Но желтизну травы и теплоту суглинка Нельзя не полюбить сквозь этот жалкий пух. Тихонько гладить шерсть и ворошить солому; Как яблоня зимой, в рогоже голодать, Тянуться с нежностью бессмысленно к чужому И шарить в пустоте, и терпеливо ждать. Пусть люди темные торопятся по снегу Отарою овец и хрупкий наст скрипит, Кому зима — полынь и горький дым к ночлегу, Кому — крутая соль торжественных обид. О, если бы поднять фонарь на длинной палке, С собакой впереди идти под солью звезд, И с петухом в горшке прийти на двор к гадалке. А белый, белый снег до боли очи ест.
"Клеветникам России" *** О чем шумите вы, народные витии? Зачем анафемой грозите вы России? Что возмутило вас? волнения Литвы? Оставьте: это спор славян между собою, Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою, Вопрос, которого не разрешите вы.
Уже давно между собою Враждуют эти племена; Не раз клонилась под грозою То их, то наша сторона. Кто устоит в неравном споре: Кичливый лях, иль верный росс? Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет? вот вопрос.
Оставьте нас: вы не читали Сии кровавые скрижали; Вам непонятна, вам чужда Сия семейная вражда; Для вас безмолвны Кремль и Прага; Бессмысленно прельщает вас Борьбы отчаянной отвага — И ненавидите вы нас…
За что ж? ответствуйте: за то ли, Что на развалинах пылающей Москвы Мы не признали наглой воли Того, под кем дрожали вы? За то ль, что в бездну повалили Мы тяготеющий над царствами кумир И нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир?..
Вы грозны на словах — попробуйте на деле! Иль старый богатырь, покойный на постели, Не в силах завинтить свой измаильский штык? Иль русского царя уже бессильно слово? Иль нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед отвык?
Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, От финских хладных скал до пламенной Колхиды, От потрясенного Кремля До стен недвижного Китая, Стальной щетиною сверкая, Не встанет русская земля?..
Так высылайте ж к нам, витии, Своих озлобленных сынов: Есть место им в полях России, Среди нечуждых им гробов.
Средь древних богов, знавших Адама, одно время ходили слухи, что первые созданные Творцом люди не сходились во взглядах на соитие, потому что Адам всегда хотел быть сверху, в то время как Лилит также хотела занять «господствующую позицию». Когда они не смогли договориться, наша красотка и решила бросить муженька. Она произнесла имя Творца и взлетела в воздух, оставив Адама одного в Эдемском саду. Создатель послал за ней трех ангелов и велел им силой вернуть ее к мужу, если она не пойдет добровольно. Но когда ангелы нашли ее у Красного моря, они не смогли убедить ее вернуться и не были способны заставить ее повиноваться им — она оказалась им не по зубам, сумела отбиться, подчинив себе ранее неизведанные силы… Некоторые именно её считают первой одарённой, разобравшейся с магическими силами. Так считал и Ратибор…
— Подожди, но маг не упырь. Даже ведьмаки не пьют человеческую кровь, чтобы раздобыть силы…
— Ну, так и история еще не закончилась, — продолжил Вольга Богданович. — Потаскавшись после побега по весьма молодому тогда еще миру, Лилит вернулась обратно в Райский сад. Но увидев, что у Адама и Евы все хорошо, она решила испортить их отношения.
— О, женщины! — Расстроенно покачал я головой, вновь вспоминая отношения со своей бывшей после развода. И она точно так же пыталась лезть в мою жизнь, хотя на тот момент нас с ней уже ничего не связывало. Даже совместных детей не было. — Ну, почему нельзя было просто спокойно жить?
— Злоба, ревность, зависть и неудовлетворённость, — ответил мертвый, но мудрый старик, проживший на свете не одно столетие. — Что тебе известно, Ромка, о Змее-искусителе, уговорившем Адама и Еву отведать запретный плод?
— Ну-у-у… — задумчиво протянул я, поскольку в богословии был не силён — не в то время родился. Вот историю партии, либо марксизма-ленинизма, я куда увереннее мог бы воспроизвести. Но всё-таки, кое-какие зачатки знаний об этом предмете у меня имелись. Вот я и вывалил, всё, что знал. И вместилось это в одну единственную фразу: — Это Зло, персонифицированное в виде Змея, под видом которого сам Сатана — падший ангел, побудил человека нарушить волю Божию…
— А если я тебе скажу, внучок, что у этого Змея-искусителя было женское лицо?
— Так это была она? — И я уже совершенно другими глазами взглянул на старую фреску.
— Тебе, Ромка, не доводилось бывать в Ватикане в Сикстинской капелле? — вновь непонятно к чему поинтересовался дедуля.
— Нет, — мотнул я головой, — не доводилось.
— А вот если бы довелось, то ты бы смог увидеть роспись гениального Микеланджело, который изобразил на месте Змея именно Лилит — существо с телом женщины и хвостом змеи. Но и на этом её история взаимоотношений с прародителем всего человечества не закончилось, — загадочно произнёс мертвец.
— Да чего еще-то там может быть⁈ — неверяще воскликнул я. — Уже и так она им наговняла по полной!
— Но наша рыжеволосая демоница не успокоилась даже после изгнания Адама и Евы из Эдема. Соблазнив праотца, который после обиды на Еву за проступок, поставивший их на грань выживания, на некоторое время вновь воссоединился со своей прежней подругой…
— Вот лять-перемать! — позаимствовал я у мертвеца его любимую присказку.
— Лилит родила Адаму множество детей, невзирая даже на наказание, которое она понесла за непослушание — рождение ста детей, которые неминуемо должны были умереть, а часть её отпрысков должны были стать демонами…
— Жестко… Даже жестоко… — высказался я, вновь посмотрев на заключенную в картине первую женщину, созданную Творцом. Не знаю, отчего старик назвал её рыжей демоницей, сейчас её волосы были темнее воронова крыла.
— И с тех пор, как утверждают некоторые апокрифические тексты, — продолжил свой рассказ Вольга Богданович, — на земле стало жить два типа людей: злые и жестокие — дети Лилит, а добрые и милосердные — дети Евы. Еще бытует в мире и такое утверждение, будто Каин убил не родного своего брата, а сводного, так как Авель был сыном Евы, а Каин — сыном Лилит.
— Да охренеть! Прямо, тля, Санта-Барбара какая-то, только куда круче! — воскликнул я от переполнявших меня чувств.
— Не знаю, что ты имеешь ввиду, Ромка, — произнёс старик, не знакомый с «мыльными операми», — но после очередного примирения Адама с Евой, Лилит окончательно озлилась, приняв титул царицы демонов и стала убийцей младенцев и маленьких мальчиков, которых она и превратила в тех самых перворожденных упырей
Кому зима — арак и пунш голубоглазый, Кому — душистое с корицею вино, Кому — жестоких звезд соленые приказы В избушку дымную перенести дано. Немного теплого куриного помета И бестолкового овечьего тепла; Я все отдам за жизнь — мне так нужна забота, — И спичка серная меня б согреть могла. Bзгляни: в моей руке лишь глиняная крынка, И верещанье звезд щекочет слабый слух, Но желтизну травы и теплоту суглинка Нельзя не полюбить сквозь этот жалкий пух. Тихонько гладить шерсть и ворошить солому; Как яблоня зимой, в рогоже голодать, Тянуться с нежностью бессмысленно к чужому И шарить в пустоте, и терпеливо ждать. Пусть люди темные торопятся по снегу Отарою овец и хрупкий наст скрипит, Кому зима — полынь и горький дым к ночлегу, Кому — крутая соль торжественных обид. О, если бы поднять фонарь на длинной палке, С собакой впереди идти под солью звезд, И с петухом в горшке прийти на двор к гадалке. А белый, белый снег до боли очи ест.
Кому зима — арак и пунш голубоглазый, Кому — душистое с корицею вино, Кому — жестоких звезд соленые приказы В избушку дымную перенести дано. Немного теплого куриного помета И бестолкового овечьего тепла; Я все отдам за жизнь — мне так нужна забота, — И спичка серная меня б согреть могла. Bзгляни: в моей руке лишь глиняная крынка, И верещанье звезд щекочет слабый слух, Но желтизну травы и теплоту суглинка Нельзя не полюбить сквозь этот жалкий пух. Тихонько гладить шерсть и ворошить солому; Как яблоня зимой, в рогоже голодать, Тянуться с нежностью бессмысленно к чужому И шарить в пустоте, и терпеливо ждать. Пусть люди темные торопятся по снегу Отарою овец и хрупкий наст скрипит, Кому зима — полынь и горький дым к ночлегу, Кому — крутая соль торжественных обид. О, если бы поднять фонарь на длинной палке, С собакой впереди идти под солью звезд, И с петухом в горшке прийти на двор к гадалке. А белый, белый снег до боли очи ест.
Любовь за собой нас влечет как магнит; Зовет нас в дорогу мечта. Достаться нам должен заслуженный приз И вольно пьянит высота. https://www.youtube.com/watch?v=d4hojRSPewc Огромные крылья поставив вразлет, Гриф в черном каньоне парил. Он в хладном ущелье добычу найдет, Того кто вчера еще жил.
Приблизились к космосу лики вершин, По пояс плывя в облаках. Дороги опасной кружит серпантин, И в пропасть срывается страх.
Не знают заранее боги ответ; Стервятник все также кружит. Ему достаются все сливки от бед; Он кровью свой клюв обагрит.
Ответь же судьба мне скорей, не молчи; Душа в исступленьи дрожит. Ложатся подсказкою солнца лучи На путь уходящий в зенит.
Дороги не все суждено нам пройти, Но друга в объятья встречай. Пусть сердце горячее светит в пути; Далек ускользающий Рай.
Я с песней пройдусь по нездешним мирам; Забыть не удастся, как жил. Поднимется в небо в сияющий храм Лишь тот, кто его заслужил.
Дидона и Эней ..... Великий человек смотрел в окно, а для нее весь мир кончался краем его широкой греческой туники, обильем складок походившей на остановившееся море. Он же смотрел в окно, и взгляд его сейчас был так далек от этих мест, что губы застыли точно раковина, где таится гул, и горизонт в бокале был неподвижен. А ее любовь была лишь рыбой — может и способной пуститься в море вслед за кораблем и, рассекая волны гибким телом, возможно обогнать его — но он, он мысленно уже ступил на сушу. И море обернулось морем слез. Но, как известно, именно в минуту отчаянья и начинает дуть попутный ветер. И великий муж покинул Карфаген. Она стояла перед костром, который разожгли под городской стеной ее солдаты, и видела, как в мареве костра, дрожащем между пламенем и дымом беззвучно распадался Карфаген задолго до пророчества Катона.
- А вот как закрутится колесо, да как дернет тебя с колеса, да как швырнет о барьер, так глаза в лоб выскочут! Очень смешно.
Это - разговор на "чертовом колесе"... Несколько лет тому назад компания ловких предпринимателей устроила в Петербурге "Луна-Парк".
Я любил хаживать туда по причине несколько пикантной; в "Луна-Парке" я находил для своей коллекции дураков такие чудесные махровые экземпляры и в таком изобилии, как нигде в другом месте.
Вообще. "Луна-Парк" - это рай для дураков: все сделано для того, чтобы дураку было весело...
Подойдет он к выпуклому зеркалу, увидит трехаршинные ноги, будто выходящие прямо из груди, увидит вытянутое в аршин лицо - и засмеется дурак, как ребенок; сядет в "веселую бочку", да как столкнут его вниз, да как почнет бочка стукаться боками о вертикально воткнутые по дороге бревна, да как станет дурака трясти, как дробинку в детской погремушке, круша ребра и ушибая ноги,-- тут-то и поймет дурак, что есть еще беззаботное веселье на свете; и к "веселой кухне" подойдет дурак, и тут он увидит, что это настоящая его, дуракова, тихая пристань. Впрочем, она не особенно тихая, эта пристань. Потому что "веселая кухня" заключалась в том, что на расстоянии нескольких аршин от барьера на полках были расставлены бракованные тарелки, блюда, бутылки и стаканы, в которые дурак имеет право метать деревянными шарами, купив это завидное право и привилегию за рубль серебра. И прибыли-то дураку никакой не было - ни приза за разбитие тарелок ему не давали, ни одобрения зрителей он не получал, потому что раскокать блюдо на трехаршинном расстоянии было легче легкого,-- а вот поди ж ты - излюбленное это было дурацкое удовольствие - сокрушать десятки тарелок и бутылок... А из "веселой кухни", разгорячив свою пылкую кровь,-- направлялся дурак для охлаждения прямехонько в "таинственный замок"... Это было помещение, входя в которое вы должны были приготовиться ко всему: бредете ли вы по абсолютно темным узким коридорам, а вам тут и привидения, натертые фосфором, являются, и задушает вас невидимая рука, и скатываетесь вы по какой-то трубе вниз на какие-то мягкие мешки, а главное, когда вы, радостный, выходите наконец в залитый светом воздушный мостик, открытый глазам толпящейся внизу публике,-- снизу дунет на вас таким ураганным ветром, что, если вы мужчина, пальто ваше взвивается выше к голове, как два крыла, шляпа бешено взлетает кверху, а если вы дама, то вся гривуазно настроенная публика ознакомится не только с цветом ваших подвязок, но и со многим другим, чему место не в политическом фельетоне, а на самой лучшей, крепкой, круто замешенной эротической странице специалиста по этим делам, Михаилы Арцыбашева8.
Вот что такое "Луна-Парк" - рай для дураков, ад для среднего, случайно забредшего туда человека, и - широкое необозримое поле научных наблюдений для вдумчивого человека, изучающего русского дурака в его нормальной, привычной и самой удобной обстановке.
II
Приглядываюсь я к русской революции, приглядываюсь и - ой, как много разительно схожего в ней с "Луна-Парком" - даже жутко от целого ряда поразительно точных аналогий...
Все новое, революционное, по-большевистски радикальное строительство жизни, все разрушение старого, якобы отжившего,-- ведь это же "веселая кухня"! Вот тебе на полках расставлен старый суд, старые финансы, церковь, искусство, пресса, театр, народное просвещение - какая пышная выставка!
И вот подходит к барьеру дурак, выбирает из корзины в левую руку побольше деревянных шаров, берет в правую один шар, вот размахнулся - трах! Вдребезги правосудие. Трах! - в кусочки финансы.
Бац! - и уже нет искусства, и только остается на месте какой-то жалкий покосившийся пролеткультский огрызок.
А дурак уже разгорячился, уже пришел в азарт - благо шаров в руках много - и вот летит с полки разбитая церковь, трещит народное просвещение, гудит и стонет торговля. Любо дураку, а кругом собрались, столпились посторонние зрители - французы, англичане, немцы - и только, знай, посмеиваются над веселым дураком, а немец еще и подзуживает:
- Ай, ловкий! Ну, и голова же! А ну, шваркни еще по университету. А долбани-ка в промышленность!..
Горяч русский дурак - ох, как горяч... Что толку с того, что потом, когда очухается он от веселого азарта, долго и тупо будет плакать свинцовыми слезами и над разбитой церковью, и над сокрушенными вдребезги финансами, и над мертвой уже наукой, зато теперь все смотрят на дурака! Зато теперь он - центр веселого внимания, этот самый дурак, которого прежде и не замечал никто.
III
А кто это там поехал вниз в "веселой бочке", стукаясь боками о сотни торчащих тумб, теряя шляпу, круша ребра и ломая коленные чашечки? Ба! Это русский человек с семьей путешествует в наше веселое революционное время из Чернигова в Воронеж. Бац о тумбу - из вагона ребенок вылетел, бац о другую - самого петлюровцы выбросили, трах о третью - махновцы чемодан отняли.
А кто стоит перед кривым зеркалом и корчится не то от смеха, не то от слез, сам себя не узнавая... А это, видите, доверчивый человек подошел к непримиримой чужепартийной газете, и она его "отразила".
А этот "таинственный замок" - где вас ведут по темным, как ночь, извилинам, где пугают вас, толкают, калечат и кажут вам разных, леденящих душу своим видом, чудовищ - не чрезвычайка ли это - самое яркое порождение Третьего Интернационала - потому что все интернационально сгруппировались там: и латыши, и русские, и евреи, и китайцы - палачи всех стран, соединяйтесь!..
IV
Но самое замечательное, самое одуряюще схожее - это "чертово колесо"!
Вот вам февральская революция - начало ее, когда колесо еще не закрутилось... Посредине его, в самом центре, стоит самый замечательный "дурак" современности - Александр Керенский, и кричит он зычным митинговым голосом:
- Пожалуйте, товарищи! Делайте игру. Сейчас закрутим. Милюков!9 Садись, не бойся. Тут весело.
- Чем же весело?
- Ощущение веселое...
- А вот как закрутит, да как начнет всех швырять к барьеру... Впрочем, ты садись в самый центр, около меня,-- тогда удержишься... И ты, Гучков10, садись - не бойся... Славно закрутим... Ну... все сели? Давай ход! Поехала!
Поехала.
Несколько оборотов "чертова колеса" - и вот уже ползет, с выпученными глазами, тщетно стараясь удержаться за соседа,-- Павел Милюков.
Взззз! - свистит раскрученное колесо, быстро скользит по отполированной предыдущими "опытами" поверхности Милюков - трах - и больно стукается о барьер бедняга, вышвырнутый из центра непреодолимой центробежной силой.
А вот и Гучков пополз вслед за ним, уцепясь за рукав Скобелева11... Отталкивает его Скобелев, но - поздно... Утеряна мертвая точка, и оба разлетаются, как пушинки от урагана.
- А! - радостно кричит Церетели12, уцепясь за ногу Керенского. - Дэржись крепче, как я. - Самые левые и самые правые летят, а мы - центр - удэржимся...
Куда там! Уже оторвался и скользит Церетели, за ним Чхеидзе13 - эк их куда выкинуло - к самому барьеру, "на сей погибельный Кавказ порасшвыривало".
Радостно посмеивается Керенский, бешено вертясь в самом центре,-- кажется, и конца не будет этому сладостному ощущению... Любо молодому главковерху. Но вот у ног его заклубился бесформенный комок из трех голов и шести ног, называемый в просторечии - Гоцлибердан14,-- уцепился комок за Керенского, обвился вокруг его ноги, жалобно закричал главковерх, сдвинулся на вершок влево--но... для "чертова колеса" достаточно и этого!..
Заскрипела полированная поверхность, и летит начальник, или, по-нынешнему, "комиссар чертова колеса", вверх тормашками, не только к барьеру, а даже за барьер беднягу выкинуло, и грянулся он где-то не то в Лондоне, не то в Париже.
Расшвыряло, всех расшвыряло по барьеру "чертово колесо", и постепенно замедляется его ход, и почти останавливается оно, а тут уже - глядь! - налезла на полированный круг новая веселая компания: Троцкий, Ленин, Нахамкис15, Луначарский, и кричит новый "комиссар чертова колеса" - Троцкий:
- К нам, товарищи! Ближе! Те дураки не удержались, но мы-то удержимся! Ходу! Крути, валяй! Поехала!!
- Взззз!..
А мы сейчас стоим кругом и смотрим: кто первый поползет окорачь по гладкой полированной поверхности, где не за что уцепиться, не на чем удержаться, и кого на какой барьер вышвырнет.
Экзаменационная задача — юмористический рассказ Аркадия Аверченко о мальчике-фантазёре и его очередной "погибели". На сей раз трагедией обернулась сухая арифметика — Семён Панталыкин не смог решить за двадцать минут задачу в несколько действий. Зато в уме он успел создать приключенческий сюжет, достойный пера Майн Рида! И всё это — оттолкнувшись от скучного условия математической задачки. Возможно, подростки с творческим складом ума узнают себя в главном герое произведения, разыгравшееся воображение которого невозможно остановить.
Экзаменационная задача — юмористический рассказ Аркадия Аверченко о мальчике-фантазёре и его очередной "погибели". На сей раз трагедией обернулась сухая арифметика — Семён Панталыкин не смог решить за двадцать минут задачу в несколько действий. Зато в уме он успел создать приключенческий сюжет, достойный пера Майн Рида! И всё это — оттолкнувшись от скучного условия математической задачки. Возможно, подростки с творческим складом ума узнают себя в главном герое произведения, разыгравшееся воображение которого невозможно остановить.
Когда учитель громко продиктовал задачу, все записали ее, и учитель, вынув часы, заявил, что дает на решение задачи двадцать минут, — Семен Панталыкин провел испещренной чернильными пятнами ладонью по круглой головенке и сказал сам себе:
— Если я не решу эту задачу — я погиб!… У фантазера и мечтателя Семена Панталыкина была манера — преувеличивать все события, все жизненные явления и, вообще, смотреть на вещи чрезвычайно мрачно.
Встречал ли он мальчика больше себя ростом, мизантропического сурового мальчика обычного типа, который, выдвинув вперед плечо и правую ногу и оглядевшись — нет ли кого поблизости, — ехидно спрашивал: «Ты чего задаешься, говядина несчастная?», — Семен Панталыкин бледнел и, видя уже своими духовными очами призрак витающей над ним смерти, тихо шептал:
— Я погиб.
Вызывал ли его к доске учитель, опрокидывал ли он дома на чистую скатерть стакан с чаем — он всегда говорил сам себе эту похоронную фразу
— Я погиб.
Вся гибель кончалась парой затрещин в первом случае, двойкой — во втором и высылкой из-за чайного стола — в третьем.
Но так внушительно, так мрачно звучала эта похоронная фраза: «Я погиб», — что Семен Панталыкин всюду совал ее.
Фраза, впрочем, была украдена из какого-то романа Майн-Рида, где герои, влезши на дерево по случаю наводнения и ожидая нападения индейцев — с одной стороны и острых когтей притаившегося в листве дерева ягуара — с другой, — все в один голос решили:
— Мы погибли.
Для более точной характеристики их положения необходимо указать, что в воде около дерева плавали кайманы, а одна сторона дерева дымилась, будучи подожженной молнией.
* * * Приблизительно в таком же положении чувствовал себя Панталыкин Семен, когда ему не только подсунули чрезвычайно трудную задачу, но еще дали на решение её всего-на-всё двадцать минут.
Задача была следующая:
«Два крестьянина вышли одновременно из пункта А в пункт Б, при чем один из них делал в час четыре версты, а другой пять. Спрашивается, насколько один крестьянин придет раньше другого в пункт Б, если второй вышел позже первого на четверть часа, а от пункта А до пункта Б такое же расстояние в верстах, — сколько получится, если два виноторговца продали третьему такое количество бочек вина, которое дало первому прибыли, сто двадцать рублей, второму восемьдесят, а всего бочка вина приносит прибыли сорок рублей».
Прочтя эту задачу, Панталыкин Семен сказал сам себе:
— Такую задачу в двадцать минут? Я погиб!
Потеряв минуты три на очинку карандаша и на наиболее точный перегиб листа линованной бумаги, на которой он собирался развернуть свои «математические способности, — Панталыкин Семен сделал над собой усилие и погрузился в обдумывание задачи.
Бедный Панталыкин Семен! Ему дали отвлеченную математическую задачу в то время, как он сам, целиком, весь, с головой и ногами, жил только в конкретных образах, не постигая своим майн-ридовским умом ничего абстрактного.
Первым долгом ему пришла в голову мысль:
— Что это за крестьяне такие: «первый» и «второй»? Эта сухая номенклатура ничего не говорит ни его уму, ни его сердцу. Неужели нельзя было назвать крестьян простыми человеческими именами?
Конечно, Иваном или Василием их можно и не называть (инстинктивно он чувствовал прозаичность, будничность этих имен), но почему бы их не окрестить — одного Вильямом, другого Рудольфом.
И сразу же, как только Панталыкин перекрестить «первого» и «второго» в Рудольфа и Вильяма, оба сделались ему понятными и близкими. Он уже видел умственным взором белую полоску от шляпы, выделявшуюся на лбу Вильяма, лицо которого загорело от жгучих лучей солнца… А Рудольф представлялся ему широкоплечим мужественным человеком, одетым в синие парусиновые штаны и кожаную куртку из меха речного бобра.
И вот — шагают они оба, один на четверть часа впереди другого…
Панталыкину пришел на ум такой вопрос:
— Знакомы ли они друг с другом, эти два мужественных пешехода? Вероятно, знакомы, если попали в одну и ту же задачу… Но если знакомы — почему они не сговорились идти вместе? Вместе, конечно, веселее, а что один делает в час на версту больше другого, то это вздор — более быстрый мог бы деликатно понемногу сдерживать свои широкие шаги, а медлительный мог бы и прибавить немного шагу. Кроме того, и безопаснее вдвоем идти — разбойники ли нападут или дикий зверь…
Возник еще один интересный вопрос:
— Были у них ружья или нет?
Пускаясь в дорогу, лучше всего захватить ружья, которые даже в пункте Б могли бы пригодиться, в случае нападения городских бандитов — отрепья глухих кварталов.
Впрочем, может быть, пункт Б — маленький городок, где нет бандитов?…
Вот опять тоже — написали: пункт А, пункт Б… Что это за названия? Панталыкин Семен никак не может представить себе городов или сел, в которых живут, борются и страдают люди, — под сухими бездушными литерами. Почему не назвать один город Санта-Фе, а другой — Мельбурном?
И едва только пункт А получил название Санта-Фе, а пункт Б быль преобразован в столицу Австралии, — как оба города сделались понятными и ясными… Улицы сразу застроились домами причудливой экзотической архитектуры, из труб пошел дым, по тротуарам задвигались люди, а по мостовым забегали лошади, неся на своих спинах всадников — диких, приехавших в город за боевыми припасами, вакеро и испанцев, владельцев далеких гациенд…
Вот в какой город стремились оба пешехода — Рудольф и Вильям…
Очень жаль, что в задаче не упомянута цель их путешествия? Что случилось такое, что заставило их бросить свои дома и спешить, сломя голову, в этот страшный, наполненный пьяницами, карточными игроками и убийцами, Санта-Фе?
И еще — интересный вопрос: почему Рудольф и Вильям не воспользовались лошадьми, а пошли пешком? Хотели ли они идти по следам, оставленным кавалькадой гверильясов, или просто прошлой ночью у их лошадей таинственным незнакомцем были перерезаны поджилки, дабы они не могли его преследовать, — его, знавшего тайну бриллиантов Красного Носорога?…
Всё это очень странно… То, что Рудольф вышел на четверть часа позже Вильяма, доказывает, что этот честный скваттер не особенно доверял Вильяму и в данном случае решил просто проследить этого сорви голову, к которому вот уже три дня подряд пробирается ночью на взмыленной лошади креол в плаще.
… Подперев ручонкой, измазанной в мелу и чернилах, свою буйную, мечтательную, отуманенную образами, голову — сидит Панталыкин Семен.
И постепенно вся задача, весь её тайный смысл вырисовывается в его мозгу.
… Солнце еще не успело позолотить верхушек тамариндовых деревьев, еще яркие тропические птицы дремали в своих гнездах, еще черные лебеди не выплывали из зарослей австралийской кувшинки и желто цвета, — когда Вильям Блокер, головорез, наводивший панику на всё побережье Симпсон-Крика, крадучись шел по еле заметной лесной тропинке… Делал он только четыре версты в час — более быстрой ходьбе мешала больная нога, подстреленная вчера его таинственным недругом, спрятавшимся за стволом широколиственной магнолии.
— Каррамба! — бормотал Вильям. — Если бы у старого Биля была сейчас его лошаденка…
Но… пусть меня разорвет, если я не найду негодяя, подрезавшего ей поджилки. Не пройдет и трех лун!
А сзади него в это время крался, припадая к земле, скваттер Рудольф Каутерс, и его мужественные брови мрачно хмурились, когда он рассматривал, припав к земле, след сапога Вильяма, отчетливо отпечатанный на влажной траве австралийского леса.
— Я бы мог делать и пять верст в час (кстати, почему не «миль» или «ярдов?»), — шептал скваттер, — но я хочу выследить эту старую лисицу.
А Блокер уже услышал сзади себя шорох и, прыгнув за дерево, оказавшееся эвкалиптом, притаился…
Увидев ползшего по трав Рудольфа, он приложился и выстрелил.
И, схватившись рукой за грудь, перевернулся честный скваттер.
— Хо-хо! — захохотал Вильям. — Меткий выстрел. День не пропал даром, и старый Биль доволен собой…………
* * * — Ну, двадцать минуть прошло, — раздался, как гром в ясный погожий день, голос учителя арифметики. — Ну что, все решили? Ну, ты, Панталыкин Семен, покажи: какой из крестьян первый пришел в пункт Б.
И чуть не сказал бедный Панталыкин, что, конечно, в Санта-Фе первым пришел негодяй Блокер, потому что скваттер Каутерс лежит с простреленной грудью и предсмертной мукой на лице, лежит, одинокий в пустыне, в тени ядовитого австралийского «змеиного дерева»!…
Но ничего этого не сказал он. Прохрипел только: «не решил… не успел…».
И тут же увидел, как жирная двойка ехидной гадюкой зазмеилась в журнальной клеточке против его фамилии.
— Я погиб, — прошептал Панталыкин Семен. — На второй год остаюсь в классе. Отец выдерет, ружья не получу, «Вокруг Света» мама не выпишет…
И представилось Панталыкину, что сидит он на развалине «змеиного дерева»»… Внизу бушует разлившаяся после дождя вода, в воде щелкают зубами кайманы, а в густой листве прячется ягуар, который скоро прыгнет на него, потому что огонь, охвативший дерево, уже подбирается к разъяренному зверю…
Максим Галкин боялся летать на самолётах. Об этой его фобии знали немногие — исключительно узкий круг самых близких людей.
Перед каждым полётом он храбрился, пил таблетки сомнительного качества, но так же уверенно поднимался по трапу самолёта, как Людовик XVI на эшафот.
Этому поспособствовали несколько фильмов, особенно «Невезучие», главные роли в котором сыграли Пьер Ришар и Жерар Депардье.
Максиму повезло увидеть эту кинокартину в 1990 году на большом экране, и навсегда врезалось в память, как герои фильма взлетают на самолёте из аэропорта «Париж-Орли». Этот момент стал полным кошмаром в его дальнейшей жизни.
Второй фобией Галкина была боязнь остаться без денег, которые просачивались сквозь его пальцы с завидной быстротой, заставляя носиться по стране, давая один концерт за другим. 2003 год стал для него именно таким.
На страницах газет о нём стали писать, что его постоянно эксплуатируемые образы порядком надоели публике и как юморист он явно начал отставать от времени, в котором живёт.
Тогда же у него впервые зародилась мысль подвинуть Филиппа с золотого олимпа, где последний муж Аллы Борисовны, по мнению Галкина, уже засиделся.
В принципе, Аллочка, которой в 2003 исполнилось 54 года, и сама была не прочь закрутить с мальчиком вдвое младше себя. Он ей нравился, оставалось только подтолкнуть Максима выбрать правильный путь, так как к Филиппу, с которым они прожили десять лет, её сердце давно охладело.
В декабре того же года Пугачёва явилась на съёмки «Голубого Огонька» под ручку с обоими — с настоящим мужем и мужем фиктивным, старательно изображая аналог шведской семьи.
Правда, Галкин едва сам не испортил начавшуюся налаживаться замечательную жизнь, решив перед главной атакой на прелести примадонны махнуть в Альпы, не столько покататься на лыжах, сколько обкатать одну цыпочку, с которой познакомился накануне.
Длинноногая, с большой грудью и милым юным личиком, она манила к себе.
Вылетели они по отдельности, чтобы никто случайно не обратил на них внимания. Жили не только в разных номерах, но и на разных этажах. И половину времени провели в номере у девушки, на мягком двуспальном диване. В свои апартаменты Галкин побоялся её приводить из тех же соображений безопасности.
Причина удаления:
Перемещённое сообщение не будет удалено, только эта копия.
Используйте эту форму для отправки жалобы на выбранное сообщение (например, «спам» или «оскорбление»).
Внимание! Уважаемые посетители сайта mfd.ru, предупреждаем вас о следующем: ПАО Московская Биржа (далее – Биржа) является источником и обладателем всей или части указанной на настоящей странице Биржевой информации. Вы не имеете права без письменного согласия Биржи осуществлять дальнейшее распространение или предоставление Биржевой информации третьим лицам в любом виде и любыми средствами, её трансляцию, демонстрацию или предоставление доступа к такой информации, а также её использование в игровых, учебных и иных системах, предусматривающих предоставление и/или распространение Биржевой информации. Вы также не имеете права без письменного согласия Биржи использовать Биржевую информацию для создания Модифицированной информации предназначенной для дальнейшего предоставления третьим лицам или публичного распространения. Кроме того, вы не имеете права без письменного согласия Биржи использовать Биржевую информацию в своих Non-display системах.
